Тест: Средневековый русский город - cумеете ли вы в нем выжить?
И покорить его? Ну или, на худой конец, просто сойти за своего…


Тест: По силам ли вам карьера деревенского колдуна?
Вспомните, что говорят в народе о колдунах, и проверьте себя!

Валентин Маслюков: «Оглядываясь вокруг, видишь следы бесчисленных литературных крушений».

В мартовском номере журнала «Неман» (Минск) за 2013 год в рубрике «Литературное обозрение» опубликовано интервью Валентина Маслюкова.


Валентин Сергеевич, Вы пишете и фэнтези, и исторические произведения, и романы о современности. Как Вам удается быть столь разнообразным в творчестве?
Я бы добавил сюда еще и «балетный роман» «Бег впереди себя» («Зеленая женщина») – это по всем формальным признакам детектив. Так что, действительно, получается, не кулаком, а растопыркой, всеми пальцами врозь, что в хорошей драке (а литература в известном смысле драка) не рекомендуется. Полезнее бить кулаком. Иными словами, застолбить свой участок и терпеливо его обрабатывать, тогда это приносит плоды, то есть читателя и успех. Но меня беспокоит не жанровый разброс, а недостаток опыта – вот что я ощущаю как главную, постоянно мучающую меня проблему. Хочется знать, видеть, понимать больше. Залезть туда, куда залезть невозможно: далеко в прошлое, в будущее, в состояние иных, незнакомых людей с иным опытом и мироощущением.

Что касается жанров, то не вижу особенной границы между ними. Литература, если это вообще литература, едина – во всех мыслимых и немыслимых жанрах. Фэнтези и реалистический роман, казалось бы, очень далеки друг от друга, но противопоставление: «вот это жизнь – а это придумано» – далеко не верно. Придумать вообще ничего нельзя – в принципе. Ни человечество в целом, как коллективный разум, ни отдельный человек, писатель не в состоянии выйти за пределы своего опыта, за границы познанного, освоенного, известного через свой или чужой опыт. Поэтому любого рода фантазии – литературные, мифологические, религиозные – какие угодно – всегда сводятся в конечном счете к реальному земному опыту человека. Любые фантазии, есть только та или иная комбинация этого опыта. И в литературе противопоставляется на самом деле не «придумано – не придумано», а «правда – не правда», «художественно – не художественно», «искусство – не искусство», «талантливо – бездарно». И «Нос» Гоголя и «Мастер и Маргарита» Булгакова в известном смысле «фэнтези», но это нисколько не мешает им оставаться реалистическими произведениями. Берешься ли ты за роман в волшебных обстоятельствах или за роман о современности с ее узнаваемыми приметами, задача у тебя одна и та же. Она одинаково тяжела и неподъемна: преодоление материала. Ты должен вдохнуть жизнь в своих героев. Ты должен погрузиться в хаос и не утонуть в нем, не захлебнуться, ты должен вычленить и организовать свое – полный жизни, способный к самостоятельному существованию мир. Это очень трудно. Оглядываясь вокруг, видишь следы бесчисленных литературных крушений и понимаешь, что твое творчество подвержено тем же законам, ты ступаешь так же зыбко и не уверенно и так же беспомощен перед приговором вечности. И все же, если ты не мечтаешь создать нечто, что будет жить без тебя и независимо от тебя – то ты ничего сколько-нибудь путного в литературе не сделаешь.


Как вообще пришло желание стать писателем? Были ли у Вас в литературе учителя?
Трудно сказать, когда и как. Возможно, в основе всякого выбора в начале пути лежит некое поощрение. Поощряют люди, обстоятельства. Похвала. Конечно, книги, без любви к чтению писателей не бывает. Но такого, чтобы я сел и решил: буду писателем! – не помню. Истоки выбора уходят глубоко в детство и там теряются. Но есть позволяющие что-то предполагать вехи. Когда я учился в пятом или шестом классе, в Бресте в Доме пионеров организовали детскую киностудию. Объявили конкурсный набор. Отец, узнавший об этом из газеты, спросил, не хочу ли я попробовать себе, как сценарист? По правде говоря, мне не особенно-то хотелось. Но то ли я был послушным ребенком, то ли, и в самом деле, смутное побуждение уже зрело, преодолевая лень, я сел писать конкурсную работу. Далась она мне страшно трудно, что-то такое я несколько дней вымучивал из себя, страдая, и, когда поставил точку, никому не показывая, понес, вполне уже равнодушный к результату. Я и так знал, что это плохо, никуда не годится. А руководитель киностудии говорит: «Ты это сам написал? Кто тебе, признайся, немножко помогал?» Конечно, я мгновенно понял, что это похвала. Вот так что-то, наверное, завязалось.

Год или два спустя умирала моя бабушка, замечательный, светлый человек. Умирала она от рака без единой жалобы, без единого стона, мужественно и одиноко. Молчаливо. Она была уже очень плоха, жить оставалось считанные дни и часы. Мы были вдвоем в доме, я убрал за бабушкой таз с кровавым поносом. Она опять молчала, глядя в потолок, витая в безнадежно растаявших мирах прошлого. «Валя, – сказала она раздумчиво. – Ты добрый мальчик, тебе нужно быть врачом». И вот тут неожиданно, пожалуй, и для себя, сухо и коротко, – о чем всегда вспоминаю со стыдом, с непреходящей виной, – я заявил: «Нет, бабушка, я буду писателем».

Если бы всю мою жизнь эта сцена, эти слова – бабушкины и мои – не стояли у меня перед глазами так ярко, я никогда бы не взялся утверждать, что во времена раннего своего отрочества имел какие-то определенные намерения. Можно предполагать, что помысел был запрятан достаточно глубоко, существовал в сознании неясно и неявно, – и прорвалось. Тем более странно, что я не любил писать. Писание, а уж тогда приходилось изредка делать чего-то для детской киностудии, давалось мне мучительно трудно, на уровне – без большого преувеличения – физического страдания. И так длилось годы и десятилетия. Всегда – сцепив зубы. И неизвестно, какая сила заставляла тебя мучиться. К тому же я не был особенно тщеславен или честолюбив, в том смысле, что не мечтал о славе или об известности, мне такого рода мысли и в голову не приходили. Хотя по мере того, как что-то вроде бы иногда получалось, особую свою предназначенность как будто бы ощущал.

Что касается учителей, то, конечно же, я всю жизнь учился и продолжаю учиться сейчас. И многим в своей жизни благодарен, благодарен руководителю нашей киностудии Роберту Зиновьевичу Мирскому, который щедро отдавал нам, детям, свое время и раздвигал мой кругозор. Благодарен отцу, фронтовому газетчику, который хотел, чтобы я стал писателем, но ни разу за всю жизнь мне об этом не сказал. Узнал я об этом случайно, в запальчивом разговоре со своим старшим братом. Отец же только повторял строчки Некрасова: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Одним словом, так сошлись звезды: книги, люди и обстоятельства исподволь направляли меня к неясному еще предназначению. Однако творчеству нельзя научить. Творчеству можно только научиться. И еще, очень верно заметил Виссарион Григорьевич Белинский: «Ученик никогда не превзойдет учителя, если видит в нем образец, а не соперника». В этом смысле мне никогда не приходилось «подпадать под влияние» – кого бы то ни было.


Каких писателей наиболее любите? Менялись ли Ваши литературные предпочтения в течение жизни?
Предпочтения не менялись, а появлялись и прояснялись, по мере того, как происходило открытие безбрежного мира литературы. Поскольку моды, веяния, пристрастия интеллигентной среды всегда были и остаются для меня совершенно безразличны, то и литературные привязанности мои вырабатывались естественным путем и возникали в силу внутренних, а не каких-то внешних закономерностей. Отсюда и устойчивость этих предпочтений и оценок. Лет десять с небольшим назад мне пришлось написать для московской газеты очерк о враче-психотерапевте, очень интересном человеке. Я спросил его: «А кто ваши любимые писатели?» «Диккенс, – говорит, – и еще…» Он делает паузу и я мысленно заканчиваю: «И еще Эмиль Золя». Потом я досадовал, что не решился произнести этого вслух. «И второй, – говорит, – Золя». Мне легко было угадать, я знал внутреннюю закономерность этой связи, потому что два вроде бы непохожих друг на друга писателя – Диккенс и Золя – моя привязанность и любовь. А вообще я влюбляюсь в того, кого ныне читаю, – если книга меня действительно захватывает. Не так давно перечитал в очередной раз «Былое и думы» Герцена и день за днем просто выл от восторга. Безусловно, эта великая книга лучший автобиографический роман во всем мировой литературе. Сейчас заканчиваю перечитывать «Хождение по мукам» Алексея Толстого и опять изнемогаю от удовольствия. Раздирают противоположные побуждения: хочется читать – проглатывать, и хочется остановится, чтобы насладиться, прочувствовать величайшее живописное мастерство автора. И накладывается ощущение сильнейшей подавленности, когда волей-неволей, неизбежно сравниваешь свою мазню с этим блистательным текстом. Как сказал поэт: «…Мне никогда такого не создать, // Не выразить, не удержать в зрачках, / В рассыпанных осколках, черепках. / Ни жаром сердца, ни игрой ума…»
«Былое и думы», «Хождение по мукам», как и многие другие великие книги, сейчас не в чести, не ко двору. В России поговаривают исключить Алексея Толстого из школьной программы в пользу новомодных авторов, наших современников, но волна приходит и уходит, пена нахлынет и схлынет, а великое остается. Книги обладают способностью возрождаться.


Поговорим о Вашем историческом романе «Час новолуния». Как возник его замысел? Почему именно это место и время – начало 17 века, окраина России? Как много пришлось поработать с источниками? Можете ли Вы ручаться за достоверность деталей? Например, в тюрьме мужчины и женщины сидят в одном помещении. Неужели так было?
Время и место выбраны почти случайно, можно сказать, ткнул пальцем, повинуясь каким-то не до конца осознанным предпочтениям. А вот все дальнейшее уже не случайно. Работа над историческим романом многому меня научила, погрузившись в источники, я открыл практически неизвестный мне мир. Роман настолько достоверен, насколько я вообще способен был погрузиться в эту странную и, в общем, чуждую современному мышлению действительность. Достоверность романа кажется мне в какой-то степени даже недостатком – недостатком художественной свободы. Эта вещь в моей восприятии почти документальна, там ничего, кроме персонажей, по сути, не придумано. Мне очень повезло, что в самом начале работы я наткнулся на большую монографию Н.Н. Покровского «Томск. 1648 – 1649 гг. Воеводская власть и земские миры». Фантастические томские события я перенес в вымышленный город, сдвинул их по месту и немного по времени, поскольку поначалу имел честолюбивую цель связать сюжет и со взятием Азова казаками в 1637 году. Но сюжет настолько разросся и замкнулся в себе, что стало не до Азова. В богатой изумительными, бесценными для писателя подробностями монографии Покровского (М., «Наука», 1989 г.) я увидел уже прописанный художественный конфликт, выпукло прорисованную диалектику событий, которые прорастают в явления философского порядка.

Что касается мужчин и женщин в тюрьме… Разумеется, я не сочинял то, чего не было, и много разных источников перелопатил, предпочитая документы, – многое опубликовано. Хотел бы напомнить, что в русских общественных банях мужчины и женщины мылись в общем помещении и народ не видел в этом ничего безнравственного. Екатерина Вторая, как природная немка и последовательный лицемер, возмутилась варварским обычаем и боролась с ним своими указами еще в конце восемнадцатого века. Вообще положение женщины наверху – в царском, боярском тереме, и внизу отличалось разительно. Когда царевна, например, Ксения Годунова, выходила из терема, чтобы ехать в церковь, по бокам прохода от крыльца до кареты растягивали сукно, чтобы царевну не осквернил чужой взгляд. А как было «внизу», я и пытался написать. Именно это меня и занимало.


Сверхзадача многих исторических произведений белорусских авторов – показать белорусам, что у них была история. Есть ли сверхзадача у этого произведения? Вообще ставите ли Вы перед собой сверхзадачи?
Мне кажется, сверхзадачу (это открытие К. Станиславского!) не ставят. Она либо есть, либо нет. Либо автор ощущает ее как повелительный нравственный позыв, либо он остается внутренне аморфен, а потому податлив и угодлив в своем творчестве. Именно тогда он сплошь и рядом пытается что-то «доказать», «показать», очень часто как раз вразрез с исторической и тем более художественной правдой. И, конечно, сверхзадача шире побудительного мотива «показать, что есть история». Это естественный, вполне возможный среди многих других мотив. С этим можно войти в работу. Но если ты с этим из работы и выходишь: «показал, что есть история» – то значит ты сработал поделку для очень ограниченного пользования, для ограниченного круга «своих». Цена этой поделки не высока. Мне знакомы такие вещи и в современной белорусской и в современной русской литературе – сколько угодно. Сверхзадача, в моем понимании, близка к самому ощущению смысла жизни, к потребности нащупать и выразить сокровенное, она соотносится с самыми основами личности писателя и выводит – неизбежно выводит! – на общечеловеческие категории.

Потому-то, кстати сказать, так трудно сформулировать, выразить сверхзадачу однозначной словесной формулой. Она существует в авторе на уровне мелодии. Мелодия ведет автора, а не некая рационально сформулированная цель – «показать», «доказать». И если автор не слышит свою мелодию, если он внутренне глух, он ничего не докажет и не покажет. Сколько бы он ни громоздил словес. Потому что, как ни странно, «показать и доказать» – это не причина, а следствие. Оно возникает из художественной правды, которая сама по себе, однако, выше «доказывания».

Законы искусства все сплошь парадоксальны. Это изменчивое и своевольное, неуловимое нечто. Всякая попытка обуздать Пегаса для своих маленьких надобностей кончается тем, что получаешь копытом в глаз.

Один уважаемый редактор в свое время сказал о романе «Час новолуния»: «Интересно. Но только я не понимаю, о чем это? Что автор хотел сказать?» Я пожал плечами. Если человек книгу не чувствует на уровне обратного читательского звучания, не чувствует ее, как внутренне закономерную симфонию, то объяснить ничего не возможно. Значит, книга не состоялась. Или что-нибудь еще не так. Объяснения бесполезны.


Какова миссия, каковы задачи писателя в современном мире, как Вы думаете? Может ли он на что-то повлиять, что-то изменить?
Ограничусь самоцитатой из того же романа «Час новолуния».
«Думала она (Федька, героиня романа) о том, что и раньше ее занимало, к чему не раз возвращалась она мыслью и чувством – думала и ощущала она сейчас, что добро само по себе, без всякой иной причины кроме самого своего существования рождает добро, тогда как зло точно так же и по той же единственной причине порождает зло, и так они сосуществуют извечно, обновляясь в каждом новом поколении. И начинает казаться, что зло бесконечно побеждает, в то время как на самом деле бесконечно не уступает добро. И это самая удивительная вещь на свете, потому что зло – это сила, а добро – слабость, и давно уж пора было бы силе покончить со слабостью. И раз не происходит этого, то, может быть, не так уж безнадежна слабость добра? Равновелико добро любой силе в способности своей воспроизводить себя».

Вот так, примерно, вместе с Федькой (не во всем, впрочем, разделяя крайности ее мнения) и я понимаю: не так уж безнадежна слабость литературы, как источника нравственной силы. Литература не всесильна, но она держит рубеж. Именно поэтому идет скрыто ожесточенная борьба вокруг того, что включать в школьную программу, что не включать. В обществе индивидуализма, где неустанно и агрессивно навязываются сознанию успех любой ценой и бездумное потребление, высоко гуманистические произведения, те же «Былое и дума», «Хождение по мукам», – опасны.


Как Вам кажется, кто Ваш читатель? Есть ли обратная связь?
Мне приходилось разговаривать с читателями моих книг, и со временем я убедился, что читатель самый разный, подвести под какую-то категорию трудно. Иногда это оказываются самые неожиданные люди, которые, на мой взгляд, никак вроде бы не должны были увлечься, например, «Рождением волшебницы». Когда есть отклик, это не просто радует, это питает, это дает силы. И отношение у меня к неравнодушным читателям очень теплое, благодарное, в каком-то смысле родственное. Я ощущаю читателей своих книг одной большой семьей. Когда созданный тобой и когда-то целиком тебе принадлежавший мир, покидает тебя, входит во внутренний мир другого человека и становится частью его собственного существования, когда он становится его личным достоянием (а автор тут дело десятое, он и вовсе теперь ни при чем) – то это уже сродни чуду. И ты благодарен судьбе, что тебе удалось хотя бы чуть-чуть, пусть в ничтожной доле, но увеличить общую сумму радости в мире, долю осмысленности, жизнестойкости, которые противостоят окружающему нас хаосу.


Каковы трудности, проблемы современного писателя?
Трудности и проблемы писателя не отделимы от трудностей и проблем всего общества. Поскольку писатель представляет собой (или должен представлять в идеале) наиболее чуткую и потому наиболее уязвимую частицу общества. Позволю себя на этот счет опять же самоцитату. На этот раз из «Рождения волшебницы»:

«…И не знаю, понимаешь ли ты... – слезы чудились в ее глазах там, где закипало солнце, – понимаешь ли ты, что такое волшебник, волшебница? Нити жизни пронизывают нас через живую плоть. На этих нитях мы подвешены. Мы мучаемся, мы страдаем разлитым в воздухе страданием... мы... мы одиноки. Ужасно, безмерно одиноки, обреченные на свой путь. <……> Я взвалю на тебя все. Временами ты будешь чувствовать, что на тебе нет кожи, пыльный ветер будет причинять тебе боль, будто тебя закидывают камнями. Ты будешь чувствовать то же, что я. Мерзость жизни, все подлое, безобразное, что лезет наверх и торжествует, будет пробирать тебе ознобом и отвращением. Ты будешь корежиться там, где другие жуют, мычат и жизнерадостно скачут, вертя хвостом…»

Вот так, примерно, в согласии с Золотинкой (не во всем, впрочем, разделяя крайности ее ощущений) я представляю себе состояние Писателя с большой буквы.


Может, Вам хотелось бы еще о чем-то сказать, о чем я не спросила?
«Трудно избежать тщеславия тому, кто долго говорит о себе». – Дэвид Юм. Увы! Но не менее трудно удержаться от желания поговорить о себе – писатель без конца говорит о других и в известную пору своей жизни действительно одинок. «Рождение волшебницы», которое вылилось в шесть книг общим объемом в сто авторских листов я писал семь лет без роздыху – без отпусков, без выходных, без денег и почти без надежды. Первые два-три года, начиная каждый день с отчаяния, с ощущения безнадежности. Никого не видя и нигде не бывая – что было и затруднительно при полном отсутствии денег. Однообразно, каждый день, как заведенный, в клетке.

И вот, помню, я иду по Октябрьской площади – как-то я там оказался – и смотрю вокруг себя со странным чувством раздвоенности. Люди, лица, забытые виды, вдруг теперь только бросившиеся в глаза особенности архитектуры, незнакомые вывески, реклама неизвестно чего, какого-то иного существования – все необыкновенно ярко, выпукло, словно впервые перед глазами и одновременно чуждо, словно бы нереально. Словно все это за стеклом. То ли мир этот, Минск, – в воображении, то ли, наоборот, я прохожу через осязательную материальность мира призрачным шагом – полусуществующий, никем не распознанный, взгляды людям пусто проницают меня насквозь… прохожу с неуютным чувством своей чужеродности, инопланетности…

Потом, может быть, год спустя, я наткнулся на очень точное и гораздо более яркое описание этого чувства у Достоевского, не помню уж в каком романе, в ощущениях какого героя. Сомнений, что Достоевский передавал собственное, знакомое ему состояние отрешенности, у меня не возникло. То был посланный через миры и годы привет. Оставалось только умилиться и взбодриться. Что я и сделал.

У молодого португальского писателя Пейшото, которого мы несколько лет назад публиковали в журнале «Всемирная литература», есть неожиданный, но символичный образ. Посреди деревни, где проходит жизнь, где страдают герои его повести, стоит дом, в нем пустая черная комната без окон и дверей. В этой комнате безвылазно сидит за столом писатель. Не замечая времени, он скрипит пером и один за другим сбрасывает на пол исписанные листы.

Примерно так.


Беседовала Наталья Капа.

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
Смайлики
}:):angel::P:D:O:shy::hihi:;):(:):weep::topsecret::friendship::heart::crazy::bravo::happy::fight::skomorokh::zzz::idea::read::greetings::musik::wall::rose::super:
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Доступны HTML теги: <a> <br> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd><img><b><i><div>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
  • Images can be added to this post.
  • You may quote other posts using [quote] tags.
  • Textual smileys will be replaced with graphical ones.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Докажите, что вы человек, а не спам-бот, ответив на вопрос.
Введите ответ

Скачать роман

"Рождение волшебницы"
"Клад" кн.1: word, zip
"Жертва" кн.2: word, rar
"Потоп" кн.3: word, rar
"Побег" кн.4: word, rar
"Погоня" кн.5: word, rar
"Любовь" кн.6: word, rar

исторический роман
"Час новолуния" ч.1: word, zip
"Час новолуния" ч.2: word, zip

театральный детектив
"Бег впереди себя" ("Зеленая женщина"): word, rar

Вход в систему

Опрос

Ваше мнение о романе "Рождение волшебницы":